Охота на кабанов по своей эмоциональности по праву занимает одно из первых мест среди прочих зверовых охот. Что и говорить, кабан — зверь серьезный. Несмотря на то, что вес у взрослых самцов (секачей) может достигать 250 и более килограмм — кабаны очень подвижны и выносливы. На бегу кабан развивает скорость до 40 километров в час, причем благодаря клиновидной форме своего тела даже в густом лесу он летит словно снаряд, и, не сбавляя скорости, прошибает густые заросли кустов. Сходу кабан способен перемахнуть через препятствие высотою до полутора метров, единым прыжком преодолеть, к примеру, промоину шириной до четырех с половиной метров. Кабан «вооружен» трехгранными, с острыми вершинами из-за постоянного затачивания друг о друга, саблевидно изогнутыми клыками. Особенно велики они у секачей, нижние клыки порой достигают 15 и более сантиметров, верхние короче. Кабан обладает прекрасным чутьем. Даже при безветренной погоде он способен учуять человека шагов за 500. Также хорош у него и слух, а вот зрение таково, что к неподвижно стоящему и неброско одетому человеку кабан может подойти на несколько шагов. Преследуемый, он может стремительным движением развернуться, встречая «лицом к лицу» человека либо хищника, в ярости сам бросается в контратаку. Тяжело раненный кабан старается забиться в такие крепи, где преследующий его неопытный охотник даже не в состоянии воспользоваться оружием. Одним поворотом рыла кабан способен убить человека. Недаром старая сибирская пословица гласит: «На медведя идешь — соломки бери, на кабана идешь — гроб тащи».
  Не стоит, конечно, так сгущать краски, не всякий раненый кабан бросается на охотника, но, тем не менее, такое иногда случается. Интересный случай описал А.А. Черкасов в «Записках охотника Восточной Сибири»: « Я знал одного промышленника, пограничного казака, Лукияна Мусорина, страстного охотника, который однажды позднею осенью выстрелил из винтовки по громадному секачу, но попал худо и только его легко ранил. Кабан тотчас бросился на него, но Мусорин успел вскочить на свою лошадь и пустился наутек — кабан за ним. Бегство и преследование продолжалось несколько верст. Мусорин не мог убежать от кабана, а раненный зверь не мог догнать его. Наконец конь под седоком стал утомляться; охотник видит, что дело может кончиться очень плохо; он быстро остановил коня, проворно соскочил с него и еще проворнее взобрался на небольшую березку. Конь убежал домой один, а кабан, увидев своего врага на дереве, но не имея возможности сдернуть его на землю, лег под тем самым деревом и только яростными глазами посылал месть и проклятие несчастному охотнику. Мусорин смекнул, что дело плохо, дело дрянь — кабан не отходит, видимо, дожидает его, а дострелить зверя ему нечем и спуститься на землю невозможно, значит, явно идти на верную смерть; сидеть же на дереве и дожидаться смерти кабана тоже невозможно — холодно. Он начал кричать, перекричал голос, охрип, не знал, что делать, к чему прибегнуть... На его счастье, ускакавший конь попал на других промышленников того же селения, которые белковали; те узнали коня, поймали его, догадались и, пустившись следить бежавшую лошадь, скоро добрались до несчастного Мусорина. Кабан, увидев подкрепление, бросился было и на этих охотников, но меткая пуля скоро охладила его горячее сердце, и он упал мертвым. Мусорина сняли с дерева — он отделался довольно дешево: отморозил два пальца на руках и один на ноге, продрог и чувствовал озноб, но скорая верховая езда до дому вылечила последнюю болезнь, и он выздоровел. Не пошли судьба этих охотников, Мусорин, наверное бы замерз на дереве, потому что дело подходило к морозной ночи».
  Со мной тоже приключился не менее интересный случай. Дело было в Ярославской области. Зимней ночью, в полнолуние, разглядел я в бинокль кабана, жирующего на бывшем картофельном колхозном поле. Ружьишко, правда, с собой было так себе, да четыре патрона: два пулевых и два с картечью. Кабан даже в бинокль выглядел громадным, а вокруг ни кустика, ни деревца, поле так оно и есть поле. Старики учат, что подходить к зверю надо по такому месту, где есть возможность, в случае беды, от него спрятаться. Обуреваемый охотничьей страстью я пренебрег этим советом и по чистому полю, используя складки местности, стал скрадывать кабана. Подходил к зверю, как учили, против ветра и постоянно наблюдал за его поведением. Когда тот ел, да вертел своим хвостом, я медленно, на четвереньках двигался в его сторону, когда же кабан переставал есть и крутить хвостом, что означало — он прислушивается, я замирал и даже моргать переставал. Подобравшись к кабану на убойную, как мне показалось дистанцию, я пулей выстрелил по нему. Может быть, оттого что руки дрожали, а может быть, оттого что хоть и лунная, но ночь была, по месту я не попал. Кабан крутнулся на месте и бросился в мою сторону. В тщетной надежде я повертел головой, ища куда бы спрятаться, но, увы... Была бы у меня с собой саперная лопатка, мне кажется, я за несколько секунд себе окопчик бы отрыл. Тем временем кабанья туша, увеличиваясь в своих размерах, приближалась ко мне все ближе и ближе. Я знал, что стрелять кабана «в штык» бесполезно, но не удержался и из второго ствола пулей выстрелил ему в лоб. Бесполезно. В последний миг я изловчился и отпрыгнул в сторону, а кабан, огромной черной тенью, обдав меня смрадным запахом, стремительно пронесся мимо и через несколько метров приостановился. Как бы не бил меня нервный озноб, но я успел перезарядить ружье последними двумя патронами с картечью и выстрелил вслед кабану. Тот не упал, а как-то осел на все четыре ноги и лег животом на снег. Несколько минут я не шевелился, не двигался и кабан, но я чувствовал, что тот еще жив. Отдышавшись и придя немного в себя, я медленно приблизился к кабану. Секач с трудом повернул свою голову и в упор посмотрел на меня. В его глазах не было ни боли, ни страха смерти, а только лишь презрение и злоба.