Ознакомившись со статьей С. Пучковского в журнале «Охота и охотничье хозяйство» № 1 за 2008 г. «Бурые медведи с немытыми лапами», хочу высказать свое мнение по затронутому вопросу, особенно в части пристрастия бурого медведя к смоле (живице) хвойных пород.
  Мое мнение основывается на более чем 30-летним стаже работы, связанной с добычей живицы в Иркутском Приангарье, бывшем крупнейшим заготовителем «янтарного золота» в Советском Союзе. Вместе с подсочным производством Приангарья мною пройден путь от его расцвета в 60-х—70-х гг. до полной ликвидации в середине 90-х гг. По долгу службы мне часто приходилось выезжать в химлесхозы области и непосредственно на мастерские участки, встречаться со вздымщиками и сборщиками живицы, где в приватных беседах заходили разговоры и о встречах с медведями.
  Убежденности в правоте высказываемых мною предположений добавляют и охотничьи скитания по приангарской тайге, продолжавшиеся более 45 лет. За эти годы приходилось неоднократно встречаться как с самими медведями, так и со следами их жизнедеятельности и проявлениями поведенческих инстинктов.
  Накопленные за многие годы наблюдения однозначно говорят, что повышенного интереса к подсочному промыслу, а, следовательно, и к сосновой живице, у медведя не наблюдается. И хотя встречи вздымщиков и сборщиков с медведями, как соседями по одной лесной «коммуналке», довольно часты, в большинстве случаев они заканчиваются мирно, хотя нередки были встречи и с трагическим исходом. В последних случаях людские пути пересекались с тропами медведицы-матери с потомством, или вздымщик натыкался на медведя, поедающего или охраняющего свою добычу. Вместе с тем прямого ущерба промыслу, наносимого медведями в виде сбрасывания с дерева живицеприемников, опрокидывания и разбивания бочек, расставленных по участку, и других проказ, не отмечалось. Возможно, это вызвано тем, что сосновые боры, где ведется подсочка, отличаются скудными кормовыми и низкими защитными свойствами, и медведи неохотно заходят в такие угодья.
  Однако нет правил без исключений. Об одном таком случае, проявленного медведем интереса, хочется поведать. Произошло это событие на севере Тулунского района Иркутской области. В начале 70-х гг. на опытных делянках Сибирской зональной станции по подсочке леса проверялась эффективность применения разреженных сборов живицы с использованием пленочных приемников. В начале сентября, перед завершением опытных работ на площадке, где изучался разовый режим сбора живицы, значительная часть приемников была самым бесцеремонным образом сброшена на землю. Все приемники были порваны, а куски забаррасировавшейся живицы валялись поддеревьями. Уже при беглом осмотре следов учиненного разбоя виновник с неопровержимой достоверностью был установлен — на каррах и валявшихся на земле кусках живицы густо налипла медвежья шерсть. Приемники были сорваны только лишь на пути следования зверя, без отклонения по сторонам. Дальнейший осмотр места погрома показал, что первоначально медведь побывал под навесом, где хранился рабочий инструмент: ведра, весы и другое необходимое оборудование. Там же хранился и стимулятор смоловыделения — каолиновая паста серной кислоты. Стеклянная банка со стимулятором была опрокинута, а на разлитой по земле пасте отпечатался медвежий след. Видимо, попадание такого активного химического вещества на лапу и спровоцировала медведя на недружественное поведение. Пленочные приемники были до краев наполнены водой и живицей и, чтобы как-то успокоить наступившее жжение лапы, медведю потребовалась вода для промывания, которая и оказалась рядом в приемниках. На пути следования до навеса ни один приемник не был ни поврежден, ни сброшен с дерева, что косвенно подтверждает предположение о причинах его агрессивного поведения. Этого небольшого трехлетнего медведя мы добыли в начале ноября на берлоге, выкопанной под толстым лиственничным пнем на северном склоне ручья, в километре от устроенного в сентябре погрома.
  За время многолетних охотничьих скитаний мне приходилось часто встречаться со следами, оставляемыми медведями на стволах деревьев. При этом абсолютное большинство «меченых» деревьев составляли стволы пихты сибирской. Крайне редко были помечены кедр и ель, но никогда не встречалась сосна и лиственница. Такое пристрастие к пихте я объясняю биологическими особенностями, существенно отличающими ее от других хвойных пород. Во-первых, смоляная система пихты находится не в древесине, как у остальных хвойных пород, а в коре в виде обособленных смоляных карманов, связанных смолоходом с наружными желваками, которыми покрыта вся поверхность ствола. Такое строение смоляной системы пихты позволяет без особых усилий вскрыть карманы и желваки когтями, а, надавливая лапами на поврежденную кору, собрать выступившую живицу. Во-вторых, живица пихты отличается специфическим запахом, долгое время сохраняет слабовязкую консистенцию и обладает широким спектром лечебных свойств (до конца не изученных). В-третьих, пихта сибирская, как одна из лесообразующих пород темнохвойной тайги, сопутствует медведю в его излюбленных местах обитания Среднего Приангарья. В пределах ареала этого животного почти повсюду произрастает тот или иной представитель рода пихт — сибирская, белокорая, сахалинская, камчатская и другие, со сходными биологическими особенностями.
  Можно предположить, что пихтовая живица является каким-то регулятором важных жизненных процессов медведя, помогающих его организму перейти на режим питания естественными привычными кормами после полугодовой спячки. Когда медведь выходит из берлоги ранней весной, его кормовая база скудна и однообразна. В это время легко доступны лишь проснувшиеся муравьи, личинки короедов и усачей в старых пнях и валежинах, корневища и клубни лесных трав, которые и бывают выкопанными из земли вблизи места выхода зверя из берлоги. Медведь всеяден, но не приступает к поеданию свежедобытой туши, а ждет, пока, заваленная лесной подстилкой, ветками кустов и валежником, она не протухнет. Этим же, на мой взгляд, объясняется и появление медведей на свалках и помойках в поисках пищи, посещение ими временных лесных поселков лесохимиков, лесозаготовителей, геологов, лесоустроителей, где за сезон, из-за неправильной их утилизации, скапливается большое количество гниющих пищевых отходов. И хотя в мире животных подобные пристрастия к отдельным запахам и вкусовым ощущениям не редкость (куньи — к валериане лекарственной, копытные — к вахте трехлистной и т.д.), поднятый в статье вопрос представляет большой интерес для ученых-биологов и натуралистов.
  Что касается «мечения» стволов, выворотов, валежин и др. шерстью во время линьки, по всей видимости, здесь «мечение» имеет иную цель и носит характер необходимости в почесывании. В этом случае объект, о который чешется любой зверь (не только медведь), не имеет видового значения и выбирается по принципу удобства, что оказалось под рукой.

А. Потапов   "Охота и охотничье хозяйство" 2008/10